Фонд Защиты Слонов

Библиотека: Очерки

ВЛАДИМИР ДУРОВ

МОСКОВСКИЙ СЛОНЕНОК БЭБИ

Достался мне Бэби, как оригинальный "карликовый" слон, от знаменитого гамбургского продавца животных Гагенбека.

Прошло три месяца, а мой карлик сильно вырос и прибавился в весе.

Очевидно, я был обманут. Он продал мне не карликового слона, а обыкновенного шестимесячного слоненка, да и существуют ли на свете карликовые слоны - это еще вопрос.

Смешно было наблюдать, как это тяжелое, громадное животное проявляло ребяческую потребность шалить и резвиться.

Я позволял Бэби играть днем на пустой арене цирка, следя за ним из ложи.

Стоя одиноко среди арены, слоненок сначала не двигался, растопырив уши, мотая головой и косясь по сторонам. Но стоило крикнуть ему одобрительно:

- Бразмейн! - и слоненок начинал двигаться по арене, обнюхивая хоботом землю. Но на земле не было ничего, что слоненку интересно было бы отправить в рот, - ничего, кроме земли и опилок, и Бэби играл на арене, как играют в песок маленькие дети: он хоботом сгребал землю с опилками в кучу, помогая в то же время себе передней ногой, потом подхватывал часть земли из кучи хоботом и осыпал ею себе голову и спину, обсыпался и встряхивался, наивно хлопая ушами-лопухами. Потом он опускался на арену, подгибая сначала задние, потом передние ноги, и ложился на живот. Лежа на животе, Бэби дул себе в рот, снова загребал землю и обсыпал себя ею. Он, видимо, наслаждался игрою: медленно переваливался на бок, хоботом возил по земле, разбрасывая землю во все стороны.

Навалявшись вволю, Бэби, по обыкновению, подходил к ложе, где я сидел, и протягивал хобот за лакомством. Когда вместо сахара я давал ему клок сена или соломы, то он, повертев его, разбрасывал по земле.

Но стоило мне только встать в ложе и сделать вид, что я ухожу, как у слоненка сейчас же менялось настроение. Он тревожно бежал за мной, боясь остаться на арене один.

Одиночества Бэби не переносил вовсе. Он топорщил уши и ревел. С ним в слоновнике обязательно должен был ложиться служащий, иначе слоненок своим ревом не дал бы никому покою.

Чем больше рос слоненок, тем сильнее развивалось это чувство. Даже днем, оставаясь долго один в стойле, он сначала лениво играл хоботом своей цепью, которой он был прикован к полу за заднюю ногу, и начинал тревожиться и шуметь. Впоследствии, переезжая из цирка в цирк, я ставил в стойла возле Бэби с одной стороны верблюда, с другой - ослика. Делалось это для того, чтобы отгородить стоявших в конюшне лошадей, которые боялись слона, брыкались и становились на дыбы.

Бэби так привык к своим соседям, что когда, во время представления, приходилось брать верблюда или осла на арену, слоненок ревел и изо всех сил натягивал цепь, стараясь бежать за ними.

Звуки, которые издавал Бэби, выражая свое неудовольствие, были очень забавны. Прижав уши и хвост, он начинал особым образом гудеть. Этот звук очень напоминал басовый голос органа.

Так Бэби ворчал и жаловался на свою судьбу.

Он с каждым днем сильнее привязывался к своим соседям. Особенно подружился он с осликом, часто просовывал хобот через перегородку стойла и нежно ласкал им ослиную шею и спину.

Раз ослик Оська заболел желудком; ему не дали обычной порции овса. Он стоял в стойле, уныло опустив голову, а рядом Бэби, наевшись досыта, баловался с сеном: то клал его в рот, то вынимал, крутя им во все стороны. Играя, Бэби случайно протянул хобот с сеном к ослику. Оська, не зевая, схватил сено и стал его жевать.

Бэби это понравилось, и он начал забавляться тем, что передавал через перегородку другу-ослику сено. Притаившись в конюшне, я увидел, как ослик, подобрав губами с пола остатки сена, потянулся к слону, положив голову на перегородку. Бэби, играя, мял ногой и тормошил большой клок сена; потом сознательно поднял хобот и перебросил сено ослу.

Бэби любил и тех людей, от которых он видел заботы, любил меня и вожака.

Рядом с этим замечали, как он растет... "Карликовый слон" тяжелел не по дням, а по часам.

Раз, после некоторого промежутка, я решил взвесить Бэби. Я взвешивал его на вокзальной платформе и смотрел с изумлением, как Бэби много весит. Я не верил своим глазам.

- Сколько? - спрашивал вожак.

- Около сорока пудов... - отвечал я смущенно.

Около сорока пудов, а рост слона еще далеко не закончен! Последние остатки веры в "карликового слона" у меня исчезли.

- Это - слоненок! - с отчаянием воскликнул я.

Да, это был слоненок, и ему было немного более года. Прощай, чудо природы - маленький карликовый слон! Но мне не пришлось, несмотря на это, раскаиваться в том, что я взял к себе обыкновенного слоненка.

Нельзя было не оценить прекрасных качеств Бэби, нельзя было его не полюбить. Это было умное, удивительно сообрази- тельное животное. Он скоро научился владеть своими чувствами и сдерживать проявление некоторых инстинктов. Он "при- ручался", и в процессе этого приручения сильно работало и развивалось его сознание.

Бэби хорошо знал провизионный ларь, откуда ежедневно выдавались отруби для его месива. Проходя мимо, Бэби весь тянулся к заветному ларю, вытягивал к нему хобот и вырывался из рук вожака, который держал его за ухо.

Раз служащий нечаянно выпустил ухо слоненка, и Бэби, подбежав к ларю, начал водить хоботом по его крышке, втягивая в себя воздух.

Вожак из всех сил тащил слоненка за ухо, а он ревел и, прижимая плотно уши, упирался и пятился назад. В конце концов Бэби с большою неохотой покорился вожаку и медленно отошел от лакомого ларя.

На следующий день повторилось то же самое. На этот раз слоненок ревел на всю конюшню и не отходил от ларя. Его уже очень трудно было сдвинуть с места и приходилось тащить сторожам вдвоем. И долго еще из слоновника слышалось печальное гудение огорченного лакомки...

Но с каждым днем вожаку все легче и легче было справляться с Бэби. После десяти дней он мог уже почти каждый день свободно проводить слоненка мимо ларя; слоненок был неузнаваем; наконец, я ясно увидел, что Бэби научился от человека справляться со своими чувствами; я увидел, как, поравнявшись с ларем, вожак выпустил ухо слоненка, за которое он его вел, как Бэби остановился на секунду, точно в раздумье, и потом, ускорив шаг, нагнал вожака. Это была первая заметная победа слона над собою, а с нею и победа человека над инстинктами животного.

Таких побед Бэби одерживал над собою все больше и больше. Теперь он уже терпеливо ждал в своем деннике, когда на его глазах вожак приготовлял месиво из отрубей.

Раз, когда вожак вышел за ведром, оставив слоненка возле сухих отрубей, слоненок изо всей силы стал дуть хоботом в отруби. Вошедший вожак громко на него прикрикнул. Бэби подвернул хобот улиткой и с гудением попятился назад. Но едва вожак вышел за двери, - он опять был у кадки.

Я следил за этой сценой через решётку денника и направлял служащего. Когда вожак замесил отруби, он вместо того, чтобы дать их, как всегда, слоненку, прикрикнул на него и вышел, придвинув к нему ближе кадку. Соблазн был велик, но Бэби не трогал пищи. Он переваливался в нетерпении с ноги на ногу, останавливался только на минуту, робко вытягивая хобот к кадке и снова поднимая его, потом жалобно заревел и отвернулся от месива. Я вошел в денник, приласкал Бэби и позволил ему есть...

Поезд с моими зверями приехал раз в Харьков и стал выгружаться на товарной станции. Из огромного пульмановского вагона выводили Бэби. Вожатый Николай, открыв дверь вагона и выметая сор из-под слона валявшейся на платформе метлой, задел случайно за ногу Бэби. Бэби сердито повернулся к вожаку, растопырив свои лопухи-уши, и - ни с места. Николай спохватился, но было уже поздно... Слон - ни с места. Тогда Николай прибегнул к ласке: он начал гладить заупрямившееся животное, хлопать его по животу, чесать за ухом, совать в рот морковь. Бэби не шевельнулся. Николай, выведенный из терпения этим упорством, вспомнил старый способ цирковых дрессировщиков и стал колоть слона острым шилом, тащить за ухо стальным крючком. Бэби ревел от боли и мотал головой, но стоял как вкопанный. На ухе слона показалась кровь. На помощь Николаю прибежало восемь служителей с железными кранцами, вилами и дубинками; все они били бедного Бэби, но он ревел, мотая головой, и все не двигался.

Я был в это время в городе и потому не видал этой сцены. Меня разыскали по телефону. Конечно, я тотчас же прибыл на выручку Бэби. Приехав на вокзал, я остался с Бэби наедине и, когда возле него уже не было мучителей, громко и ласково позвал издали:

- Ком, Бэби, ком, маленький!

Услышав знакомый голос, Бэби поднял голову и, высунув хобот, начал втягивать в него воздух, как он это делал при питье или подбирании крошек с пола. Несколько секунд, растопырив уши, стоял он неподвижно, и вдруг громадная туша слона зашевелилась. Медленно, осторожно выходил Бэби на трап из вагона, испробовав сначала хоботом и передней ногой доски трапа.

Когда слон сошел на платформу, служащие бросились к вагону и закрыли двери. Я продолжал ласково звать упрямца. Бэби быстро и решительно подошел ко мне вплотную, обхватил хоботом мою руку выше локтя и слегка притянул меня к себе. И сейчас же он почувствовал на своем скользком горбатом языке апельсин. Бэби держал апельсин во рту, не пережевывая, чуть оттопырив свои уши, и тихо, с легким ворчанием, выпускал воздух из хобота... Я гладил рукой его серый мокрый глаз и целовал в хобот...

Звуки моего голоса и ласка успокаивали Бэби. Я осторожно освободил руку из-под хобота и пошел по платформе. Слон шел за мной по пятам, как собака...

Дорогой нам встречались любопытные - взрослые и дети. Они бежали за слоном, кричали, многие протягивали ему соблазнительные яблоки и апельсины, белый хлеб и конфеты, но Бэби не обращал внимания на все эти приманки; он шел ровным шагом за мной.

Так я благополучно привел его в цирк.

Прошло несколько дней, прошел благополучно и вечер, в котором выступал Бэби в первый раз в Харькове. Он отработал отлично. На следующий день слон должен был выступать днем. Я стоял посреди арены. Публика ждала выхода своего любимца-слона. Я только что собрался крикнуть Бэби "ком", как завеса раздвинулась и из-за кулис показалась голова слона. Я сразу увидел, что Бэби необыкновенно взволнован: у него были растопырены уши и закручен, как улитка, к нижней губе хобот. Он шел очень быстро, но вовсе не ко мне. Он даже, вероятно, в волнении своем меня не замечал и направлялся мимо меня, прямо по арене, к главному выходу цирка.

Я почувствовал недоброе, бросился к Бэби и хотел преградить ему дорогу, но... не тут-то было. Он шел все тем же широким быстрым шагом, как будто не замечая меня, прошел в средний проход, вышел в фойе, где служащие и конюхи цирка встретили его с граблями, вилами и барьерами. И на спину злополучного слона посыпались градом удары со всех сторон. Публика, волнуясь, оставила свои места.

Я бросился к Бэби и, вместе со служащими, буквально на нем повис... Мы висели на слоне со всех сторон, как пассажиры на трамвае. Но стремительности Бэби, казалось, ничто не могло остановить. Он твердо решил покинуть, во что бы то ни стало, ненавистный ему цирк и шел прямо к двери, которая вела на улицу. Боясь быть раздавленными в дверях, мы оторвались от великана, он вышел наружу и пошел вдоль улицы. Сзади него бежали служащие.

Но едва я покинул арену, руки мои стали лихорадочно срывать костюм и стирать с лица краски грима. Не помню, как я переоделся, как вышел и на первом попавшемся извозчике помчался в погоню за моим беглецом.

Бэби успел переполошить своей выходкой весь город. Попадавшиеся навстречу прохожие, зная меня по портретам на больших плакатах и афишах, указывали мне дорогу беглеца. Я мчался к вокзалу. Уже недалеко от вокзала мне встретился служащий цирка; он вскочил ко мне в пролетку и начал докладывать:

- Не беспокойтесь... Бэби цел... он прибежал на товарную платформу, как раз туда, где мы выгружались.

И он рассказал, что всю дорогу Бэби спокойно шел уверенным шагом улицами и переулками, ни разу не сбиваясь, как будто хорошо знал город.

Подойдя к воротам товарного двора, он на минуту остановился в раздумье. Засовы и замок преграждали ему путь, но Бэби думал недолго. Минута раздумья - и великан слегка подналег на ворота, и они, как по волшебству, перед ним растворились; замок, затворы, скобы и балки полетели в разные стороны.

Пройдя весь двор и обойдя длинные каменные склады, Бэби направился прямо на знакомую платформу, к месту, где стоял раньше его вагон. Но вагоны были переведены на другой путь, и не видя их, слон стал как ни в чем не бывало подбирать хоботом сор, бумагу и оставшуюся от разгрузки вагонов солому.

Мне хотелось выяснить, что побудило Бэби пуститься в бегство из цирка. Из расспросов служащих я узнал, что Николай перед выпуском слона на арену взял метелку и стал подметать под Бэби навоз. Сначала Бэби не заметил метлы, но когда тонкие гнущиеся прутья нечаянно задели посеребренные к представлению нарядные ногти слона, - он вздрогнул всем телом, подобрал как-то свой зад, поджал короткий хвост и как-то мелко шагая, как будто его били по задним ногам, сам побежал на арену.

Почему Бэби так смертельно испугался метлы? А потому, что он никогда ее раньше не видел, и в цирк она была занесена случайно.

Цирковые артисты, как и все артисты вообще, по большей части отличаются суеверием. Они ни за что не положат афишу на кровать, боясь, что "проспят" все сборы; они с ужасом будут смотреть на роль, упавшую на пол, что предвещает неудачу на спектакле; они никогда не позвопят подметать метлой в цирке, говоря: "Это значит вымести из цирка благополучие. Вместо метлы есть грабли".

Бэби, жизнь которого проходила в вагонах или в цирках, отлично знал железные грабли и совершенно не был знаком с метлой; она показалась ему чудовищем, и он бежал... Куда же ему было бежать, кроме вагона, откуда его вытащили на арену и познакомили со "страшным" орудием - метлой!

У Бэби была превосходная память, и дорогу к вокзалу он хорошо запомнил.

Когда я приехал на вокзал, Бэби стоял на платформе, окруженный тесным кольцом любопытных. Я крикнул иэдали:

- Бэби, ком!

Слон тотчас же, как по мановению волшебного жезла, повернулся ко мне, подняв хобот, и отчаянно заревел.

Толпа дрогнула от испуга и моментально расступилась, давая слону дорогу. Бэби с шумом выпустил через хобот воздух и шевеля ушами, пошел за мной.

Я отпустил Николая на месяц, пока Бэби забудет о случившемся. Метла была навсегда изгнана из нашего обихода, и вечером Бэби, как всегда, работал спокойно и с удовольствием хрустел заработанным сахаром.

Был ли трусом Бэби, испугавшийся метлы? Конечно, нет. Животные всегда боятся неизвестного, каковой и являлась метла для Бэби, и его гнала на вокзал не трусость, а инстинктивное чувство самосохранения.

В другой раз с Бэби едва не повторилась история бегства, когда он во время занятий его со мной неожиданно услышал, как один из музыкантов, случайно очутившийся в проходе, нечаянно задел струну своего контрабаса, и инструмент загудел.

Слон вдруг сгорбился, растопырил уши, приподнял свой толстый короткий хвост и стал тихо гудеть, как бас у органа; маленькие серые глазки его косились со страхом на инструмент. И как только убрали невиданное чудовище - контрабас - Бэби моментально успокоился.

Не меньше страха навел на Бэби старинный пузатенький комод, формой и цветом напоминавший контрабас, приготовленный в проходе цирка для представления (пантомимы). Когда я знакомил Бэби осторожно с новыми предметами, он их потом уже не боялся.

Бэби был умен, Бэби был добр, Бэби был послушен и любил меня, но у Бэби, как у всякого живого существа, были свои недостатки, и один из них - упрямство. Он не раз приводил меня этим упрямством в полное отчаяние. Случалось, что на него находил припадок упрямства, и он упирался, не желая идти в свой слоновник, упирался, как какой-нибудь капризный ребенок, когда его вели насильно, и тянулся хоботом к окну и электрической лампочке.

С летами он становился терпеливее и сдержаннее...

Я ставил себе задачей переламывать упрямство по-своему. Бэби в это время было немного более трех лет. Он тогда проходил со мной из конюшни на арену для репетиции, и вдруг ему вздумалось повернуть и пойти налево, в тускло освещенный проход под галереей.

Я загородил ему дорогу и крикнул:

- Алле!

Но Бэби и не думал обращать на меня внимания и стоял, как вкопанный. Он даже сделал попытку сдвинуть меня лбом. Я был вынужден взять его за ухо и с силой потянуть в сторону. Бэби заревел, вырвался и двинулся к проходу. Я поймал его за ухо снова и, громко приказывая, повернул назад. Но не тут-то было! Бэби стоял на своем. Я, продолжая крепко держать за ухо, стал ласково его уговаривать и сунул ему в рот кусок сахара. В ответ раздался такой невообразимый рев, как будто я положил в рот животного отраву. В довершении всего слон выбросил изо рта любимое лакомство.

Мне очень не по душе было прибегать к грубому насилию или причинить Бэби боль, чтобы образумить его. Я не хотел, чтобы Бэби потерял доверие ко мне или к кому-нибудь из служащих. На помощь мне пришла железная печь, которая была поставлена в проходе под галереей.

Она в это время топилась и была сильно накалена. Бэби с его толстым, и надутым, как пузырь, животом не мог пройти под галерею, не задев боком горячей печки. Я отпустил его ухо, отступив на два шага назад, и дал ему дорогу. Бэби обжегся и попятился назад, поджав свой короткий, толстый хвост, и побежал за мной, как ребенок.

Я молча ждал. Бэби остановился около меня, опустив хобот, и, тихо качая его, гудел, будто жалуясь. Я тихо гладил ладонью его глаза, трепал за ухо, и от этих ласк Бэби затих. Тогда я начал репетицию.

Как бы ни было приручено человеком животное, человек не всегда может заставить его владеть сильными чувствами, как, например, чувством страха, боли и т.д. Безумный страх часто затемняет рассудок зверя, и слепой инстинкт самосохранения в этих случаях ведет к гибели самого животного. Оно делается невменяемо.

Во время моей кочевой жизни, в Елисаветграде, с Бэби произошел случай, оставшийся у меня в памяти на всю жизнь.

Наш летний цирк стоял на возвышенном месте, на площади. Крыша на временном здании была парусиновая. После представления, когда публика, к счастью, уже вышла из цирка, поднялся сильный ветер. Порыв ветра налетел на здание цирка. Затрещали доски, и когда второй порыв налетел еще сильнее, он уже разорвал парусиновую крышу и порвал электрические провода.

Наступила сразу полная тьма. И среди этой тьмы особенно жуткое впечатление производили крики людей, топот лошадей, треск ломающихся досок. Из хаоса звуков прорывался резкий оглушительный рев моего Бэби. Очевидно, он обезумел от ужаса...

Я стал пробираться ощупью в конюшню, но случайно попал в уборную артистов и нащупал керосиновую лампу. Я зажег ее и стремглав бросился к слону. Осветив стойло Бэби, я увидел полный разгром: столбы, между которыми была вдавлена балка, служившая для удержания цепи, валялись вырванные из земли вместе с досками, а Бэби, подняв высоко хобот и растопырив уши, ревел и рвал ногу с цепью, стремясь освободить ее от балки. Он разбил стойло и протащил за собой несколько шагов балку, но, к счастью, она застряла между уборной и денником. Слон продолжал натягивать цепь, рваться вперед и реветь во все горло.

От его рева лошади в стойлах становились на дыбы и били задними ногами. Я сознавал, что мог быть убитым Бэби, потерявшим от страха рассудок, но выбора не оставалось - во что бы то ни стало я должен был успокоить слона. И я продолжал идти, светя тусклой лампой, и ласково звал ободряющим голосом:

- Бэби, бравштейн!

Я старался в то же время заслонить собою брыкающихся лошадей и бегающих в смятении людей. Добравшись до Бэби, я начал его гладить, чесать ему живот и за ухом. Я обнимал его, целовал в хобот, но ничто не помогало... Бэби обезумел... Он рвался с цепи, причиняя себе невероятную боль. Цепь впивалась в ногу все глубже и глубже... И от этой боли животное теряло рассудок. Упав на колени и чуть не задавив меня, Бэби загребал хоботом землю и выворачивал камни... В это время служащие уже отыскали запасные лампы, и цирк стал наполняться слабым светом. Ветер, хотя уже тише, но все еще продолжал рвать и бить брезентом по тонким доскам цирка. Мои служащие боялись подойти близко к слону и издали бросали ему хлеб, овощи и подставляли ведро с отрубями. Слон ничего не видел...

С большим трудом удалось освободить его ногу от цепи... Бэби, почуяв облегчение, стоял и дрожал всем телом. Долго не мог он успокоиться, ежеминутно вздрагивал, поворачивал голову, топорщил уши и с шумом выпускал воздух из хобота. Хорошо, что балка застряла удачно, иначе было бы немало несчастий. Ломая все попадающееся на пути, таща тяжелую балку за собой, обезумевший от страха слон, наверное, натворил бы так много бед, что его пришлось бы пристрелить.

Бэби очень любил, когда служитель Николай смазывал его тело вазелином. Вазелин предохраняет кожу слона от мороза. Несмотря на толщину, кожа без смазывания жиром пересыхает и трескается: особенно чувствительны у слона уши.

Бэби стоит, бывало, а Николай усердно мажет его, и кожа Бэби начинает щеголевато лосниться. Смазывания разнежили баловня. Бэби хочется шалить во время этой операции. Он, как ребенок, начинает шалить: мотает головой, болтает хоботом, как веревкой. На окрик Николая Бэби на минуту останавливается, а затем снова принимается за прежнее - выставляет вперед заднюю ногу и старается столкнуть ею табурет, на котором лежат банка и щетка для втирания.

Любил Бэби и купанье, во время которого он тоже немилосердно шалил.

В Евпатории толпы народа целыми часами наблюдали, как Бэби купался в море. Бэби кувыркался в волнах, как заправский акробат, доставал хоботом со дна песок и мокрым песком обмазывал себе голову и спину и бил по воде хоботом. Наигравшись вволю, он медленно погружался в воду с головой и снова бил по поверхности хоботом. Из воды торчал неизменно только толстый коротенький хвост. Публика хохотала...

Когда пора было кончать купанье, Николай голый садился на слона верхом и поворачивал его к берегу. Слон очень неохотно выходил на сушу.

Раз с ним был такой случай: у вокзала стояло несколько торговок со съестными продуктами. Когда я выгружал своих зверей из вагонов, торговки окружили нас тесным кольцом. Все смотрели на слона и дивились.

Бэби оглядывался по сторонам, тревожась за отдалившегося вожака, но я подошел к нему, и он успокоился. Вдруг глаза его остановились на корзине, наполненной зеленью, среди которой соблазнительно краснели пучки моркови. Эту корзинку держала на руке девочка лет одиннадцати. Задрав свое миловидное курносенькое личико и раскрыв рот, она смотрела большими голубыми глазами на невиданного зверя.

Недолго думая, Бэби протянул хобот к маленькой торговке, захватил им корзину и всю ее, вместе с содержимым, отправил в рот

Девочка широко раскрытыми глазами смотрела на обидчика. А слон спокойно пережевывал овощи вместе с соломой корзинки. Окончив есть, Бэби усиленно закланялся - он благодарил за лакомое угощение. Девочка так растерялась, что, в свою очередь, стала кивать слону. Раздался взрыв хохота собравшейся публики. Пожалуй, у Бэби и в цирке не было более удачного номера. Этот смех привел в себя маленькую торговку. Она беспомощно заморгала глазами, потом они наполнились слезами, и, наконец, она громко расплакалась. Пришлось мне их мирить. Я заплатил за корзину и за зелень сполна.

Бэби не только грабил среди белого дня, но он и воровал, как мелкий воришка. Чуть вожак отвернется, а другие служащие, не обращая внимания на слона, займутся своим делом, Бэби моментально протягивает хобот к небрежно брошенной вожаком куртке. Минута, и куртка отправляется в рот слона вместе с карманами, наполненными табаком, кошельком, складным перочинным ножом и даже паспортом - все это жадный Бэби начинает жевать.

Бэби воровал, что попало. Но если ему в рот попадало что-нибудь очень уж невкусное, он, пожевав, выбрасывал изо рта и топтал ногами.

Слоны ведут себя до смешного осторожно. Стоит слон, не шевелясь, в легкой постройке балагана терпеливо несколько часов, потому что он понимает, что стоит ему только неловко повернуться, слегка задеть стенки балагана, как они разлетятся вдребезги и своим падением увлекут и его самого.

Благодаря этому чувству сознания своей тяжести мой Бэби выполнял на арене такие номера.

Вот я стою на арене рядом с Бэби и вдруг ложусь на землю. Бэби подходит ко мне и с медленной, трогательной для меня осторожностью, неестественно поднимает ноги и переступает через меня.

Бэби быстро бежит кругом, подходит снова ко мне и снова, еще осторожнее, еще выше поднимая ноги, шагает через мое беспомощно раскинутое на песке тело.

Я лежу под слоном:

- Алле, Бэби!

И слон моментально опускает свой зад; сначала становясь на колени задних ног, а затем поднимая переднее, он медленно опускается на меня.

Но Бэби меня и не думает давить, несмотря на то, что в нём в то время было уже 175 пудов веса. Публика могла бы так не волноваться, если бы она знала, насколько у моего слона было развито сознание собственной тяжести и любовь ко мне. Едва живот Бэби касался моего костюма, как он, напрягая мускулы всего тела, каменел. Только в его хоботе слышалось тревожное гудение, и по этому звуку я знал, как он хочет поскорее окончить номер и подняться.

- Алле, Бэби!

И Бэби, сдерживая желание быстро встать, медленно и осторожно поднимается на свои толстые, как колонны, ноги.

* * *

Однажды Бэби попал в Крым. Волна революции занесла меня в Москву и разлучила с моими зверями.

Животные осталиеь на попечении служащих.

Весь Крым был охвачен гражданской войной. На улицах Симферополя, где находились в то время мои звери, шла перестрелка. Пули залетали в цирк. Первой жертвой был мой пеликан. Пуля пробила тонкую доску цирка и уложила на месте птицу. Служащие, оберегая свою жизнь, покинули цирк.

Наконец, наступило как будто затишье. Притаившиеся в своих домах обыватели, как кроты, начали понемногу выползать из своих нор. Открылись двери булочной, и в воздухе аппетитно запахло свежим хлебом. Весть о хлебе быстро облетела соседние кварталы, и в булочную со всех сторон потянулись изголодавшиеся обыватели. Скоро по тротуару перед булочной вырос целый хвост очереди. Поднялась перебранка, крики, спор; люди, не видавшие долгие дни хлеба, боялись, что им не хватит хлеба. И вдруг, через головы толпы, через лес рук, жадно протянутых к булочнику, вытянулся огромный серый хобот слона. Он качался, как змея, над головами толпы...

Глаза булочника широко раскрылись. Он с ужасом смотрел на страшного покупателя. В один момент около булочной не осталось ни одного человека. Сбежал и сам булочник, а толпа с тротуара смотрела, как слон хозяйничал у прилавка. Конечно, это был Бэби.

Он начал аккуратно брать хоботом через прилавок с полки булку за булкой, ничего не роняя и не задевая.

Булки скрывались в его пасти с неимоверной быстротой. Он их глотал, как пилюли. Когда он дочиста опорожнил полку, его хобот наткнулся на черную ковригу, над которой ему пришлось потрудиться. Обернув хоботом громадную ковригу, он перенес ее сначала на прилавок, а затем на пол. Наступив на нее передними ногами, Бэби стал отламывать хоботом верхнюю корку, а затем отправил ее в рот, вслед за белыми булками.

Публика, остолбенев, смотрела на громадную фигуру животного, спокойно распоряжавшегося в булочной. Когда Бэби наелся, он по цирковой привычке стал во все стороны кланяться - благодарить любезную публику. Тут только толпа поняла, в чем дело, и кто был экспроприатором.

Как же Бэби попал в булочную?

Когда голодные служащие бросили цирк на произвол судьбы, Бэби почувствовал страшную тоску одиночества и голод, который заставлял мучительно сжиматься его бедный большой желудок.

Он сидел на цепи и прислушивался к знакомым звукам, которые издавали, такие же как и он, голодные звери-соседи. Проходили часы томительного ожидания; прошел день, настала темная ночь, а ни одна заботливая рука не протянулась к Бэби с ведром месива. Прошло три долгих дня... Голод становился все мучительнее, все страшнее. Бэби не мог больше терпеть голода - и Бэби отправился искать себе пропитания, а может быть, найти людей, от которых, по старой привычке, поклонившись, он получит подачку.

И Бэби стал изо всей силы тянуть цепь, которой он был прикован. С каждым новым усилием крюк все более подавался и, наконец, собрав все свои силы, слон рванулся и... освободился. Волоча цепь с вырванным крюком по земле, Бэби медленно направился по цирку.

Было раннее утро, час, когда служители подметали конюшни. Но никого слон на своем пути не встретил, ни одного людского голоса не раздавалось вокруг. Цирк точно вымер. Он пришел на арену, где так часто смешил публику и зарабатывал свой хлеб. Но и здесь никого не было. Тогда он повернулся и пошел из цирка.

Но улицы были так же пусты, как и цирк. Он пошел вперед, чтобы встретить хоть одного живого человека, и вдруг увидел знакомую серую толпу, которую он так хорошо знал и которая его всегда так ласково встречала. Он ускорил шаги и прошел вперед, решив, что теперь можно будет что-нибудь заработать.

Это был конец хвоста - очереди булочной. Бэби, приученный к вежливости в цирке, и в это голодное время вел себя лучше, чем люди, бранившиеся у прилавка булочной. Он скромно стал в конце хвоста и терпеливо стал ожидать своей очереди, по привычке протягивая .свой хобот.

Но люди испугались великана, и из последних он стал первым.

Так, сам того не ожидая, бедный Бэби стал экспроприатором.

* * *

Гражданская война разгоралась. Я случайно зимовал в 1918 году в Москве, разлученный с моими зверями, которые остались на юге.

Половина зверей вымерла. Жена собрала эти остатки и со страшными трудностями переправила остаток зверинца в Москву. Дорогой у нее околела еще часть животных... Но среди сохранившихся был Бэби.

Как я обрадовался, когда гигантская фигура показалась из вагона в Москве. Трогательную картину представлял великан, выступавший по сугробам не расчищенных московских улиц, в высоких кожаных с войлочной подкладкой сапогах и теплой попоне, промерзшей насквозь, в странном капоре с маской, из разрезов которой блестели его маленькие добрые глазки.

Бэби отвели место в московском Зоологическом саду.

Никогда не забуду, как укутанный и все-таки промерзший, он плелся за верблюдом, грустно понурив голову, но не в родной Дуровский Уголок, где протекало его счастливое детство среди всеобщей любви и ласки, а в холодную неприветливую тюрьму Зоологического сада.

Я каждый день ходил в слоновник к своему другу. Ходил даже по несколько раз в день. Он встречал меня радостно, ласкал меня хоботом, и я, опасаясь за здоровье Бэби, смотрел на громадное, холодное помещение полуразрушенного слоновника с жутким чувством.

Слону было невыносимо в его новом помещении. Я сознавал, что каждый лишний день его пребывания грозит ему гибелью. Слоновник не отапливался, ухода никакого не было, он голодал. Он дрожал от холода, стоя на холодном цементном полу, без соломы, и слабел с каждым днем.

Я, маленький, ничтожный человек, стоял перед ним, великаном, и в первый раз чувствовал себя бессильным ему помочь.

Как недавно еще было то время, когда громадная фигура с послушанием ребенка исполняла малейшее мое желание, а теперь я не мог согреть его тела, не мог накормить его. Ведь мое дыхание не в силах было согреть даже кончика его хобота!

Бэби замерзал. Уже вторую ночь он не ложился. Это было явным признаком его болезни. У Бэби проявилось сознание своей тяжести. Он был слаб и знал, что если ляжет, то не в состоянии будет встать, и это будет его конец. 180 пудов сделают свое дело.

Стоит пролежать великану сутки на полу, на его теле от собственной тяжести появятся пролежни, а затем последует заражение крови.

Бэби дрожал, но все же старался держаться на ногах. Ноги его отекли и казались еще толще.

Я спал дома, измученный хлопотами о своем "Уголке", когда ко мне прибежал мой помощник и мрачно сказал:

- Слон лег!

Я, как ужаленный, вскочил, наскоро оделся и бросился в Зоологический сад. Вбежав в слоновник, я остановился около лежащего Бэби, с маленькой надеждой, что еще не все потеряно.

Он серой неподвижной массой выделялся на холодном жестком полу. Я крикнул:

- Бэби, Бэбичка! Хо-ох!

Я звал его, умолял его встать.

Бэби поднял сначала хобот, зашевелил одним ухом, напряг все силы, перевернулся на спину, подняв свои передние и задние ноги, опустился, еще раз напряг силы и снова опустился, тяжело вздохнув, и больше уже не пытался встать.

Я с рыданием бросился на его могучее, неподвижное тело и обнимал его голову, целовал хобот, вскакивал и умоляюще кричал снова:

- Бэби, Бэбичка! Хо-ох! Хо-ох!

Я не помню, что я еще говорил, умолял его, как человека, собраться с силами и встать. Но Бэби не двигался...

Тогда я лег на него. Бэби протянул хобот, обвил им мою шею, и крупные слезы покатились из его глаз. Мы прощались навсегда.

Долго меня не могли оторвать от слона, а слон не отпускал моей шеи.

Но вот хобот его скользнул, как мертвая змея, и упал без движения на холодный пол. Бэби закрыл глаза...

Через два дня его не стало. Погиб лучший мой честный, преданный товарищ, погиб мой Бэби - дитя, которое я воспитал и в которое вложил часть своей души.

Наверх


Реклама

в Интернет